Утром продолжим…

Утром, где свет, пробравшийся с балконной двери, как вороватый гость, касался лишь краёв вещей, она сидела на самом краю постели — обнажённая, чуть уставшая, точно большая редкостная бабочка, сложившая крылья после ночного безумства. Простыни, вчера ещё жаркие и спутанные, теперь лежали вокруг неё мятой картой какого-то недописанного путешествия; складки их хранили отпечатки тел, как слепки с давно ушедших статуй.
Её грудь — о, эта роскошная, чуть тяжёлая полнота — покоилась свободно, в лёгком дыхании утра, и каждый вдох поднимал её, словно волну, что не решается разбиться о берег. Кожа, ещё хранившая ночное тепло и следы пальцев, казалась перламутровой в этом скудном, почти акварельном свете; она ловила его и мягко отражала, превращая в нечто драгоценное и одновременно уязвимое.
На шее — узкий кожаный ошейник, чёрный, как забытая клятва, — и от него уходила длинная серебристая цепь, свисающая сейчас между ее груди и ног, ещё не проснувшейся змеёй. Металл холодил ткань, но рука, которая должна была взять его, ещё медлила где-то за кадром, в тени, в том невидимом пространстве, где кончается ночь и начинается новая игра. Цепь чуть подрагивала от её дыхания — едва заметно, как подрагивает струна после удара, когда звук уже ушёл, а эхо ещё живёт.
А ниже, у самых её ступней, замерли спущенные трусики: тонкая, почти невесомая ткань, цвета выцветшей сирени, скомканная в одну лёгкую складку, точно бабочка, сброшенная с плеча в порыве, который уже не помнит своего начала.
Шторы, тяжёлые, шалфейного цвета, стояли недвижимо; лишь большой промежуток между ними пропускал утренний свет — достаточно, чтобы очертить её силуэт, но слишком мало, чтобы выдать тайну до конца. Воздух пах мускусом, солью, смятым бельём и чем-то ещё — терпким, как запах раздавленной ночной фиалки. 
Она ждала.
Не нетерпеливо, не покорно — с той странной, почти насмешливой грацией, с какой ждёт прекрасное животное, знающее, что клетка открыта, но выход из неё всё равно ведёт обратно к руке с цепью.
Утром продолжим.
Когда свет станет наглее. Когда цепь наконец вздрогнет и натянется. Когда вчерашняя жара вернётся — уже не хаосом, а строгим, выверенным танцем.
Утром.
Продолжим.