В тот душный июльский полдень, когда воздух в хрущевке стоял неподвижно, тяжёлый и тёплый, словно старое одеяло, наброшенное на всю квартиру, и даже мухи предпочитали сидеть на месте, прилипнув к липкой клеёнке стола, она — стройная, лёгкая, как те призрачные бабочки, что мелькали в её девических грёзах — скользила по кухне в одних лишь трусиках. Белых, простого хлопка, с тонкой резинкой, которая, казалось, сама ждала лёгкого прикосновения, чтобы соскользнуть ниже. Кухня была самой обыкновенной, из тех, что повторялись в миллионах квартир: мебель цвета выцветшей оливы, уже давно потерявшая былой лоск, плита «Ново Вятка» — не новая вовсе, а видавшая виды, со следами бесчисленных обедов, — и, конечно, те заветные красные банки в белый горошек на полках, точно стайка алых божьих коровок, навсегда присевших ближе к потолку. Жара была невыносимой. Кондиционера в квартире никогда не было, и потому она оставалась почти обнажённой, сохраняя лишь эту последнюю, почти условную ткань. Кожа её была сухой, матовой, без единой капли пота — словно тело отказывалось подчиняться зною, сохраняя свою прохладную, почти фарфоровую чистоту. Она двигалась неторопливо, пробуя пространство кончиками пальцев: то подойдёт к раковине, то потянется за чашкой, и каждый раз трусики, повинуясь незаметному движению бёдер, сползали чуть ниже, открывая нежную линию, где начинался тайный сад. И вот — миг, достойный самого пристрастного, самого изысканного взгляда: она, опершись о раковину попкой, слегка наклонила голову, и ткань, окончательно уступив, приспустилась. Там, в мягкой тени бёдер, явилась бритая писька — гладкая, безупречная, как маленькая фарфоровая ракушка, с тонким, едва обозначенным разрезом, который в этом жарком, но странно бесстрастном свете казался изящной трещинкой на совершенной поверхности. Розовый, девственно-нежный, он манил, как единственный не сорванный плод в саду, где всё уже давно вкушено, но этот — один — всё ещё висел, дразня, обещая. Она знала, что открыта мысленному взгляду. Знала — и не спешила поправить. В этой тесной кухне, среди красных банок в горошек и старой, видавшей виды мебели, в этот нестерпимо жаркий день соблазн был единственным дуновением, которое она могла себе даровать.
